ПРО+Не используйте методические пособия в качестве самоучителя. Спрашивайте, интересуйтесь, задавайте вопросы на форуме.
 
Соколов Б.Г.

Система ценностей полагается как система координат: произвольно и, одновременно, безапелляционно принудительно. Задается она произвольно культурной традицией, будучи с ней связанной и обретая в ней свой фундамент и основные задаваемые параметры. Функционирует же она уже принудительно, причем, безотчетно принудительно, почти что «инстинктивно». Все происходит подобно функционированию слов в языке и даже самому языку: «полнейшая» произвольность в «момент» создания корреспондирует с жесткой и единообразной принудительностью правил, связей означаемых и означающих и т.п.

Именно на этой изначальной произвольности базируется трудность выявления и определения самой системы ценностных координат и ее«структурной феноменизации», поскольку именно система ценностных координат «задает» способы своей феноменизации, а не наоборот. Приведем иллюстрацию данного затруднения: можем ли мы, исходя из наличия, к примеру, трех, да даже сотни точек, посредством любого манипулирования или умозрительного анализирования этих точек, выявить и обосновать «традиционную» трехмерную систему координат? Понятно, что этот же «набор» точек может быть «вписан» и в другую систему координат. Никакой структурный, логический, геометрический и т.п. анализ не сможет из факта наличия определенного количества пространственно размещенных точек придти к выявлению традиционной трехмерной системы координат: система координат в этом отношении «параллельна» точкам. Точки «вписываются» в эту систему, оставаясь ею «незатронутой», и именно поэтому мы можем их «вписать» и в другую систему координат. Иными словами от «реальных» точек мы никогда не сможем придти к системе координат, хотя они, эти точки, вписаны в систему пространства, постигаемую нами через традиционную трехмерную систему координат.

Если применить данный вывод к культурному пространству, то мы можем сказать следующее. Может оказаться, что попытка идти от феноменов культуры к базовой структуре, т.е. к системе базовых, ценностных координат культуры, не совсем корректна, поскольку эти же самые феномены мы сможем «вписать» и в другую структуру, в другую ценностную систему координат. Соответственно, сам проект структурного анализа обречен на сомнительность и недостоверность, поскольку любые попытки идти от феномена к «определяющей» его структуре ничего не смогут нам сказать ни о самой структуре, ни о связи этой структуры с феноменами. К слову, системы родства и выявленные с их помощью основные «параметры» примитивных культур, которые выделяет К. Леви-Стросс, полученные подобным путем, могут оказаться лишь нашим способом манипулирования и выявления системы координат, которая всегда окажется нашей системой координат. Это происходит потому, что помыслить иное, иную ценностную шкалу, не лежащую в основе нашего способа мышления, мы не можем, подобно тому, как невыразимым для носителя европейского языка оказывается «ословленный» опыт тибетского или полинезийского «аборигена». Более того, сам проект «индукционной программы» новоевропейской традиции, «самозабвенно» шествующий от «упрямых фактов» к закономерностям, якобы выстраивающим эти факты, т.е. демонстрирующий уже поставленную под сомнение схематику познания (ибо идет от феномена к системе координат, задающей эти феномены) также сомнителен. Сомнителен, по крайней мере, в своей манифестируемой непогрешимости. Сами же ссылки на то, что последующий опыт сможет верифицировать найденные закономерности или систему координат столь же неубедительны: и «предварительные», и «подтверждающие» факты сколь подтверждают «заданную» систему координат, столь могут ее и опровергнуть.

В этом отношении любой и, прежде всего, культурный «феномен» оказывается оторванным от «ноумена», вернее, от системы координат, фундирующей и выстраивающей данный «феномен». Особенно это явно демонстрируется в сферах, маркируемых как гуманитарное знание, т.е. того знания, которое не только сочленено с источником «искажений» или человеком, но еще умудряется поставить под сомнение святая святых естественнонаучного знания, а именно, результативность и применимость матезиса. Одно из следствий подобного положения дел - конфликтность, спорность любых попыток выявления единообразных законов в гуманитарных сферах. Причем, невозможность выявления «общих закономерностей» настолько повсеместно встречаемое явление в данной области, что говорить о строгой науке, по крайней мере, в том же смысле, что и в отношении естественнонаучного знания, здесь вообще-то и не приходится.

Тогда что делать, если мы все же хотим подойти к глубинной подоснове происходящего в наиболее важной для нас сфере реальности, а именно - где мы живем, страдаем, радуемся и т.п., т.е. в сфере, которую пытается осмыслить гуманитарное знание? Чем заменить попытки выявить законы, закономерности, структуру и т.п.?

Скорее всего, здесь нам могут помочь в выявлении структуры или базовых ориентиров культуры те феномены, которые «навязчиво» повторяются и «неосознанно» сохраняются или восстанавливаются. Навязчивый повтор говорит о постоянном действии какой-либо «силы»,т.е. базисного вектора. В этом отношении повторяющаяся или постоянно действующая «сила» действительно способна привести нас к «скрытым структурам». В свою очередь, то, что «неосознанно» сохраняется и воссоздается, столь же неотвратимо говорит о том, что воссоздаваемый феномен является ценностно значимым и базисно культурно фундированным.

Именно по этой причине обратимся к проблеме реставрации и сочлененной с нею проблеме музея, поскольку как раз всем вышеуказанным «признакам» - а именно постоянное воспроизведение в культурном пространстве и «навязчивое» сбережение - отвечает проект реставрации. Мы постараемся в большей степени работать в онтическом измерении, поскольку, по нашему разумению, именно в этом измерении прослеживается самое существенное. Обратимся же для начала к той дистинкции, которая видна и не замутненным философскими спекуляциями взгляду.

Для того, чтобы понять, с чем же мы имеем дело, нам, прежде всего, необходимо разграничить реставрацию и ремонт. Это различение довольно существенно, поскольку разграничивает две совершенно различные сферы, при первом «подходе» демонстрирующие лишь онтическую, культурную и даже «повседневную» дистанцию. Конечно, и одно и другое в чем-то тождественны и эта тождественность проявляется, прежде всего, в том, что и реставрация, и ремонт могут быть направлены на один и тот же объект. Причем, как реставрация, так и ремонт могут таким образом затрагивать объект, что манипуляции с ним производимые как с позиций реставрации, так и с позиций ремонта «формально» могут быть одинаковы и единообразны.

Но одинаковость, тождественность в данном случае - только «формальна», поскольку именно эта «формальная» тождественность скрывает в себе сущностную дифференцию. Ремонт служит восстановлению функциональности вещи, предмета, объекта, стараясь сохранить или воссоздать именно функциональность, утраченную или поврежденную. Он направлен на продление статуса служебности, стараясь сохранить не именно эту конкретную вещь, «предмет» во вселенной служебных изделий, а ее функциональную служебность.

В свою очередь, реставрация, даже если по «форме», по набору манипуляций и даже конкретной цели воссоздания, в том числе, и функциональности вещи, совпадает с ремонтом, имеет целью совершенно иное, поскольку сам объект манипулирования выступает в своем совершенно ином «качестве», а именно, как музейный объект, национальное достояние или признанный объект бережного охранения. Разница, полагаю, существенная.

Конкретный объект ремонта, поскольку речь идет о функциональном поле, служебности, подручности и т.п. может быть изменен, почти без каких-либо ограничений, главное, чтобы функциональность объекта не ухудшилась, а, возможно, даже и улучшилась. Например, при ремонте квартиры мы без всякого сожаления наклеиваем другие обои, меняем сантехнику, даже, если позволяют финансы, можем осуществить перепланировку. Обои могут быть иного, даже лучшего, чем «изначальные», качества, иной расцветки, мы можем заменить обои на стенные панели и т.п. Подлежащий ремонту автомобиль может быть качественно модернизирован, а детали, подлежащие ремонту, могут замещены на более «продвинутые» аналоги. Объекту же реставрации должен быть предан вид первоначальной аутентичности. Объекту реставрации стремятся придать его изначальный облик, а если речь идет о замене его частей или деталей, то они должны также быть максимально приближены и по материалу, и по способу обработки к оригинальным деталям. Улучшение, которое допустимо и приветствуется при ремонте, при реставрации не должно иметь места. Конечно, аутентичность не всегда достижима и вряд ли кто сейчас будет при обработке материала, использовать лишь старинные инструменты и технологии, но, в идеале, именно так и должно быть. Тем более что чаще всего вещь, которую реставрируют с помощью современных технологий, создавалась при ином подходе к изделию, когда оно еще не было «порабощено» современной функциональностью, имеющую своим пределом и идеалом одноразовые шприцы и одноразовую пластиковую посуду. Ясно, что современные технологии изначально не ориентированы на «долговечность», а потому применимы лишь условно к предметам, призванных к своему существованию и впитавшими этот призыв в свой облик и «материю» совершенно иной культурной средой и отношением к вещи.

Возможно этим обстоятельством и объясняется то особое место в реставрационных исследованиях попыткам воссоздания старинных технологий, поскольку вполне резонно предположить, что «архаичный» предмет в большей степени согласуется и «ложится в русло» именно «архаичных» технологий. Однако именно здесь проект реставрации попадает впросак, ибо его цель как воссоздание первоначального облика вещи не совпадает с изначальной целью самой этой вещи, вернее, той потребностью, которая породила эту вещь. Этот просчет реставраторы, кстати, «опытно» обходят, т.е. не рассуждают о цели, а просто делают. Поясню сказанное. Дело в том, что цель манипуляций реставратора, даже если он использует «старинные» рецепты, технологии и орудия, совершенно другая и стремится к иному, нежели изначальный проект создания данного предмета, а потому возможны как «издержки производства» существенные изменения самой вещи. Реставратор работает скорее с обликом, формой, но не со служебностью и функциональностью. В большей степени воссоздание облика, а не функциональной служебности является целью реставратора: за редким исключением никто не будет хранить зерно в античных амфорах или ожесточенно рубиться проржавевшим медным мечом. В отличие от этого гончар, создающий сосуд, ориентирован никак не на то, чтобы «вписать» свое изделие в витрину музея и как можно дольше сохранить в целостности рисунок, но на то, чтобы предмет как можно лучше и добротнее сберегал вино или зерно и т.п. А потому функциональная служебность предмета - самое существенное для гончара, тогда как реставратор нацелен на сохранение прежде всего «облика» предмета. Если кувшин треснет, то гончара или владельца кувшина будет в меньшей степени заботить сохранность именно этой формы или рисунка, а в большей - продление его «жизни» как сосуда для хранения. Если это выразить в одной фразе: для гончара важен сосуд для хранения, а для реставратора - сосуд для хранения. Причем, если речь идет о «крупном плане», то «гончар» без трепета внесет столь существенные коррективы, что потомки никак не смогут воссоздать его первичный облик. Примером подобного функционального подхода может послужить прекрасная иллюстрация сноса «под бульдозер» «средневекового» центра Парижа, переставшего два столетия назад удовлетворять функциональной доминанте «современного», т.е. годного для комфортного проживания, города.

На чем же основано различение реставрации, ориентированной на сбережение «облика» и ремонта, направленного на продление функциональности. Прежде всего, мы имеем, в данном случае, различие телоса. Налицо, как мы видим, сдвиг, смещение телоса, что и позволяет одну и ту же манипуляцию различать то как ремонт, то как реставрацию. Телос - как учил еще Аристотель - одна из формующих причин сущего, а потому сущностно влияет на сам предмет. Работа на функциональную прочность (гончар) и долговечность облика-формы (реставратор) порождает различные технологии, а потому предмет или действие, с неизбежностью откликаясь на различие цели и различие технологии, получает совершенно иные свойства, а «внешнее», формальное сходство напоминает сходство живого животного и чучела животного, набитого соломой и присыпленного тальком от моли.

Понятно, что цели реставрации и ремонта могут «совмещаться», если речь идет о предметах, продолжающих функциональную службу: реставрируемый особняк служит не музеем, а реальным жилищем. Тогда реставратор должен учитывать продолжающуюся служебность объекта. В этом случае технология наиболее подвижна: красить такой объект будут скорее всего не краской по «старинному» рецепту, а современной, технологически «продвинутой», краской; в отличии от реставрируемой картины, «подкрашивать» которую предпочтут краской, изготовленной по технологии «дней минувших».

Несмотря на «переходные» случаи и случаи совмещения целей, все же мы имеем два вида объектов, которые выстраиваются согласно указанному разделению на два рода «воссоздания», а именно - направленный на функциональную служебность (ремонт) и реставрируемый эйдос. Все различие, как мы показали, в цели, каковая у двух видом «манипуляций» различна.

Цель реставрации выстраивается в фарватере более общей цели -цели такого института современной культуры, как музей. Мы можем говорить о созвучии целей музея и реставрации, которые стремятся к консервации прошлого, к «продлению» этого прошлого до «вечно-прошлого». В этой перспективе даже настоящее (любой окружающий нас предмет), которое способно стать экспонатом музея, также оказывается прошлым и перемещается из функциональности современности в эйдос прошлого. Настоящее предмета, в этом смысле, всегда функционально, а предел этой функциональности - мгновенно потребляемые и выбрасываемые по истечении функции одноразовые стаканчики. Эта функциональность настоящего в современной традиции еще «окрашивается» проективностью, проброшенностью в будущее, которым грешит именно европейская традиция.

Таким образом, современность предмета функциональна и через обращенность в будущее является мгновенно исчезающей, поскольку потребляется в этой служебной функциональности без остатка. И как ее «корректировка» - ремонт. Музейный же статус накладывает на предмет свою цель, которая консервирует прошлое как вечный облик-эйдос. Именно таким статусом обладает «классика»: всегда вечное прошлое, настолько «прошедшее», что она, классика, в «идеале» никогда не должна быть причастна современности. Музей клеймит, ставит тавро «классики» и перемещает в вечность: всегда прошлое, всегда недосягаемое. По сути своей музейный экспонат - это эйдос предмета: и как наиболее типичный образец, и как недосягаемая классика. Реставратор и имеет дело с этим эйдосом: подправляя издержки и продляя его вневременное прошлое.

Итак, реставратор имеет дело с эйдосом, т.е. работает с миром идей. И потому технология реставратора должна быть «эйдетической». Конечно, это не тот мир идей, с которым, но мысли А.Шопенгауэра, имеет дело художник. Разница между художником и реставратором лишь в том, что первый зрит мир идей и переносит их на материальный носитель, реставратор же уже имеет дело с «воплощенным» эйдосом. Но в обоих случаях - это не мир повседневности и функциональности. Это иной, вырванный из реальности мир. И если для платоновской или шопенгауэровской схем этот «потусторонний» мир отделен «качественно» от мира профанного, реального существования, то мир реставратора, т.е. мир музейной локации, отделен от реального мира витриной культурной резервации, которая выстраивается в нашей традиции в отношении музейного пространства и мира искусства, все больше и больше растворяющегося в музейном пространстве.

Итак, мы отделили два вида деятельности, а именно, реставрацию и ремонт и постарались показать «исток» их различия и культурную фундированность данного различия. Мы имеем следующие логические «цепочки»: 1. реставрация, музей, эйдос-прошлое и 2. ремонт, функциональность, проективное будущее. Это суть два разнонаправленных вектора, действующие одновременно в одном и том же культурном пространстве современности. Довольно рискованно предполагать, что не существует возможности свести их к единому культурному основанию. В противном случае, мы должны были бы говорить о наличие двух одновременно существующих культурных матрицах, двух - если использовать терминологию О.Шпенглера - противоречивых прафеноменах, лежащих в основании одной и той же культурной традиции. И тогда современная культурная традиции, все более и более уходящая в прошлое с нарастанием процессов глобализации, в своих основаниях и симптомах «до корней своих волос» шизофренична, поскольку мы должны говорить о наличии двух «личностей».

А потому нам предстоит сделать еще несколько шагов, чтобы увидеть не только отличия двух «векторов», но и их тождественность. Наше продвижение мы начнем с того обстоятельства, что сама « эйдентичность» (реставрация, вечно-прошлое) не является столь изолированной, поскольку в самом своем «функционировании» задействуют схематику «противника». Дело в том, что сам вопрос об эйдосе - это не только вопрос о самом статусе эйдетического пространства или его обособленной «локализации» (и, соответственно, того пространства, к которому принадлежит музейный мир и реставрация), но - вопрос о связи эйдоса с реальностью, которая протекает как мультипликации эйдоса. Эйдос, как образец обретает свою «реальную жизнь» через мультиплицирование, своеобразное клонирование. То есть мы имеем наложение, смешение и смещение двух культурных матриц: матрица эйдетики (Платон, античная традиция) и матрицы мультиплицирования (современность), поскольку и мультипликация, и клонирование - это как раз мир современной технологии развертывания культурного «прафеномена». И тогда мы можем констатировать, что оба пространства - и музейно-эйдетическое и мира служебных функциональных вещей - затрагивают одну и ту же струну, имеют своим внутренним механизмом мультипликацию. Как раз это обстоятельство проявляет то, что музей - это резервационное пространство, но резервирование осуществляется одной и той же «матрицей» - культурной традицией современности, лишь «на поверхности» разделяющей музейное пространство, «подправляемое» в своей вечности прошлого реставрацией, и пространство функциональности, проективности все еще неисполненного будущего. Чего не хватает в обоих случаях, так это настоящего. И музей-прошлое и реальный мир ориентированный на будущее «замазывает» настоящее. И в этом, а не только через топос мультиплицирования, музей и современность соприкасаются: они - современники и современники, нигилирующие настоящее.

В мире повседневности, конечно, утрата настоящего не восполняется, тогда как на уровне общекультурного пространства утрата прошлого компенсируется, например, музейным пространством или «повальным» увлечением антиквариатом (т.е. возведением в ранг высшей ценности прошлого как такового), или «транслируется» по другим «каналам». Иными словами, тот сценарий, который «проигрывается» через компенсационность музейного пространства, может проигрываться и на уровне онтологии, и на уровне конфигурации эпистемы современности.

На уровне выстраивания эпистемы современной культурной традиции мы имеем два «разошедшихся» блока дисциплин: проективное естественнонаучное знание и знание гуманитарное, удерживающее историю как реальную «силу» культурного пространства. Естественные науки выстраивают свою конфигурацию не только как отрицающую и выбрасывающую историю, но как ориентированные на «ремонт». Например, если не удается с помощью гипотез ad hoc - как технологии ремонта доктрины - ее удержать, то ее просто заменяют, поскольку будущее видится в перспективе естественных наук как то, что принесет если не окончательную, то, по крайней мере, более «истинную» истину. В гуманитарном знании все обстоит иначе. Сохраняется как высшая ценность прошлое и в этом отношении гуманитарные науки «музеифицированы» изначально и окончательно. Человек историчен и ценен своим сберегаемым и сохраняемым прошлым. Поэтому и пространство, окружающее обремененного прошлым человека, ориентировано на реставрацию и музеификацию. Предмет «заражается» этой обременностью, не больше. А потому не надо обольщаться: в стеклянных витринах музеев выставлены скорее не «мертвые» предметы, но - мумифицированные тела человеческих существ. И один (естественнонаучное знание) и другой (гуманитарные науки) взгляд при всем их различии, компенсируют друг друга и вырастают из единого основания, задающего различные способы выстраивания, как компенсирующие друг друга, взаимодополняющие программы, способные «охватить» все сущее без лакун.

На онтологическом уровне мы также можем наблюдать действие все той же разделяющейся надвое матрицы. Ницшевская генеалогия, хайдеггерововская деструкция или более современная деконструкция постструктурализма выстраивается как развертывание ориентации на прошлое, но во всех этих «ностальгирующих» по прошлому онтологиях, одновременно выстраивается и другая, ориентирующаяся на будущее, «программа». Генеалогия Ницше «бессмысленна» без идеи сверхчеловека (обладающего абсолютной ценностью, пробрасываемой всегда в будущее); хайдеггеровская тоска по «утраченному», забытому в античном прошлом бытию, в исторической перспективе невозможна без проективности экзистенции. Что же касается деконструкции, то здесь мы имеем не столько попытку возврата к прошлому, сколько комбинаторный «ремонт», т.е. опять же речь идет о функциональности, которая, как мы уже не раз подчеркивали, выявляет матрицу направленности в будущее.

В заключение нашего небольшого «путешествия» в онтику реставрации и ремонта, посмотрим на то, как обстоят дела даже не в современности, а в «сиюминутности». Современная культурная ситуация, без сомнения, сохраняющая следы культурной традиции, «задающей правила игры» в Европе и Америке на протяжении, по крайней мере, пятисот лет, через глобализацию, обращенную к новой зарождающейся макрокультуре будущего, все больше и больше уклоняется от фиксации и признания ценности прошлого. Это «проигрывается» прежде всего на фиксируемом статусе вещи. Все больше и больше вещь насыщается функциональностью и, мимикрируя через «удовлетворение» потребностей «реального» человека под сочлененность с человеком, утрачивает как раз эту сочлененность, как, впрочем, и свою материальность. Само же устранение материальности, «телесности» вещи, продублированное перемещением в горизонт виртуальности всего сущего, устраняет и прошлое, и будущее. Разумеется, в этом можно усмотреть продолжение старой «песни», «устрашающей» нас чередой смертей: смерти Бога, человека, книги, истории и т.п. Вместе с тем, ситуация, когда в основании культурного «ландшафта» нет ни Бога, ни человека лишь иными «словами» повествует об изначальной «константе» европейской культурной традиции, а именно о безопорности новоевропейского субъекта. Указанная тенденция ориентации на прошлое (одним из «следствий которой и выступает схематика музея-реставрации) «подкладывает» фундамент под безопорного по своей сути новоевропейского субъекта. Правда, этот фундамент - идеален, поскольку предмет (и как его находящая в резервации ипостасть объект музея) уже не служебно функционален, но виртуально функционален. Понятно, что в ситуации безопорности новоевропейского субъекта - это не так уж и плохо, поскольку возникает хоть и идеальная, но взыскуемая опора. Однако, когда речь идет уже даже не об исчезновении или безопорности субъекта, а об утрате последнего его прибежища, а именно - реальной вещи, реального предмета, то мы вступаем в совершенно иную культурную ситуацию.

Такая ситуация вполне закономерна: новой культурной традиции корреспондирует новый человек, окруженный новыми предметами. Остается под вопросом, сохранится ли у этого нового человека в новой глобальной культуре резервированный топос реального музея, не переместиться ли он как и все культурные доминанты в виртуальный мир, где, понятно, вопросы о реставрации, прошлом, музее отпадут как архаика или, в лучшем случае, как экзотика.

Первоисточник: 
Реставрация и консервация музейных предметов. Материалы международной научно-практической конференции. Санкт-Петербург 2006.
 
 
 
 
Ошибка в тексте? Выдели ее мышкой и нажми   Ctrl  +   Enter  .

Стоит ли самостоятельно реставрировать непрофессионалу? (2018)


  1. Технические операции требуют профессиональных навыков.

  2. Представить ход работы - это одно, а сделать - совсем другое.

  3. Не каждому памятнику пригодны стандартные методики реставрации и хранения.

  4. Некоторые методики устарели из-за выявленных деструктивных последствий.

  5. Неверно подобранные материалы сразу или в будущем нанесут вред памятнику.

  6. Если возвращаете памятнику утраченную красоту, то сохраняете ли его подлинность?

________________

В этих и во многих других вопросах разбирается только квалифицированный специалист!
  • Вам в помощь на сайте представлены эксперты и мастера реставраторы.
  • Спрашивайте, интересуйтесь, задавайте вопросы на нашем форуме.
  • Обучайтесь под непосредственным руководством опытного наставника.

 

Что Вы считаете ГЛАВНЫМ в процессе реставрации? (2018)


Есть ли у вас друзья реставраторы? (2018)


Есть ли у вас друзья реставраторы? (2018)

«Дружба — личные взаимоотношения между людьми, основанные на общности интересов и увлечений, взаимном уважении, взаимопонимании и взаимопомощи». (Дружба—Википедия)

«Знакомство — отношения между людьми, знающими друг друга». (Знакомство—Викисловарь)

ЕЖЕГОДНЫЙ КОНКУРС ЛУЧШИХ РАБОТ ВЕРНИСАЖА И ВЕБ-ПОРТФОЛИО
Система Orphus

Если вы обнаружили опечатку или ошибку, отсутствие текста, неработающую ссылку или изображение, пожалуйста, выделите ошибку мышью и нажмите Ctrl+Enter. Сообщение об ошибке будет отправлено администратору сайта.